ПРИНЦИП “НЕСТРЕЛЯЮЩЕГО РУЖЬЯ” КАК СПОСОБ

ОРГАНИЗАЦИИ ЧИТАТЕЛЬСКОГО ВОСПРИЯТИЯ

(“Ревизор” Н.В. Гоголя и “Событие” В. Набокова)

А.М. Павлов

Пьеса В. Набокова “Событие” (1938) становилась предметом внимания исследователей неоднократно. Обращает на себя внимание совпадение оценок пьесы в эмигрантской критике (Ходасевич) и современном набоковедении (П. Паламарчук, Ив. Толстой): отсутствие событийности, недостаток сюжетных мотивировок, гоголевские аллюзии и т.д.

Такое единообразие позиций, по-видимому, обусловлено центральным принципом поэтики Гоголя, выведенным Набоковым в его лекции, посвящённой русскому классику. Сходство на сюжетно-фабульном уровне “События” с “Ревизором” говорит о том, что этот принцип продуктивен и в собственном драматическом творчестве Набокова.

В главе, посвящённой “Ревизору”, Набоков видит особое “обаяние” в большом количестве второстепенных персонажей пьесы, они заявлены в списке действующих лиц, а также рождаются из слова героев (например, при чтении письма городничим). Эти персонажи оказываются лишёнными своей функциональной роли в сюжете, они стягивают читательское внимание на определённый момент действия. Становясь на миг своеобразным центром, затем растворяются и полностью исчезают из пьесы. Основным принципом гоголевской поэтики, по Набокову, становится принцип “не стреляющего ружья”: “…ружья Гоголя висят в воздухе и не стреляют; надо сказать, что обаяние его намёков и состоит в том, что они никак не материализуются”.

Этот принцип прежде всего основывается на приоритете части, детали над целым, что непосредственно отражается в “Событии”. Рассмотрим несколько примеров.

В действии втором мальчишка мячом разбивает зеркало. Герой воспринимает эту деталь как предзнаменование будущего несчастья. Однако в дальнейшем в сюжете пьесы возврата к этому разбитому зеркалу не происходит. Друг Барбашина — Аршинский — покупает оружие системы “браунинг”. Сюжетные детали-знаки дурного конца, трагической развязки даются по нарастающей (от разбитого зеркала до покупки оружия), напряжение увеличивается. В финале же ничего не происходит.

В самом начале второго действия Любовь передаёт слова Барбашина: “Если в первом действии висит на стене ружьё, то в последнем оно должно дать осечку” (ср. с высказыванием самого Набокова в лекции о Гоголе). Слова Барбашина появляются до упомянутых эпизодов с разбитым зеркалом и покупкой пистолета, поэтому читатель, ищущий некоего единого действия и ожидающий цельности в развитии сюжета драмы, может рассматривать их как своеобразное предвосхищение будущих событий. Такая модель читательского восприятия разрушается. В пьесе не будет не только никакого промаха, но и никакого выстрела.

Значимым моментом становится отсутствие в начале пьесы перечня действующих лиц. В длинной начальной ремарке даны фамилия главного героя (но не дано имени) и его жены Любы. Первой репликой Трощейкина становится обращение к жене: “Люба! Люба!”. В авторской же ремарке происходит своеобразная трансформация имени героини — не Люба, а Любовь. Текст оказывается соткан из точек, вызывающих некую остановку читателя, заставляющую его обращать внимание на подобного рода трансформации. Читательское внимание начинает своеобразно перераспределяться с основного сюжета на частности, детали и подробности.

В пьесе много “побочных” персонажей, которые “возникают из воздуха” и умудряются “вырасти и прожить целую жизнь” (аналогичное явление встречаем у Гоголя — множество персонажей возникают из пустоты, попадают в мнимый мир, чтобы тут же исчезнуть: квартальные, слесарша, унтер-офицерша а также персонажи, возникающие из слова другого персонажа: дети чиновников, сынок трактирщика, подравшиеся проезжие офицеры и т.д.).

Так как реплики персонажей оказываются сотканными из разного рода цитат и аллюзий, слово героя оказывается звеном, выводящим читателя за пределы произведения, что разрушает доверие слову героя, а сами герои, с одной стороны, выступают как лица, находящиеся внутри событий пьесы и имеющие индивидуальную биографию, с другой стороны, они совершенно неожиданно для читателя начинают занимать к происходящему позицию своеобразной вненаходимости, воспринимая всё происходящее как некий текст. Всё произошедшее до ареста Барбашина (выстрел в Трощейкина, пощёчина) подаётся как ужасная история, автором которой, причём, является “покойная Маргарита Семёновна Гофман”. В пьесе появляются эпизоды, когда герои как бы выпадают из развития действия, становятся над ним, выступая как творческие субъекты или реципиенты (Ревшин: “Барбашин не так уж страшен; видите, даже в рифму”).

Такие принципы описания гоголевской драматургии, активно функционирующие в собственной литературной практике (незначительность сюжета, стягивание читательского внимания к отдельным фрагментам произведения, к второстепенным персонажам, абсолютно незначительным, рождающимся в слове и тут же исчезающими, игра и обман читателей) связаны с установкой Набокова, что художественное произведение — это всегда некий иррациональный мир, плод фантазии, выключенности из процесса бытия, когда не действуют законы логики и причинно-следственные связи, сам читатель выводится из автоматизма восприятия мира литературного произведения.